ГРАММАТИКА АРОМАТОВ

Violets in Glass Vase and Old Glass Perfume Bottles on Wooden Table with Lace Cloth

Нередко образы прошлого кажутся нам плоскими, сухими и скучными: слишком много тонких и нежных нюансов безвозвратно разрушаются со временем. Исче­зают объем и дыхание, динамика живого жеста; лучшие книги по истории костюма не могут передать сопутствую­щей одежде звуковой гаммы — так пропадает загадочный шелест юбки фру-фру, столь волновавший людей конца XIX века. Шорох шелковой оборки тогда воспринимался как сигнал и секрет женского очарования — теперь же это ощущение восстановить, наверное, невозможно. Очень часто такой утраченной культурной ассоциаци­ей оказывается запах. Знаковый эффект аромата — самый мощный и одновременно самый хрупкий компонент, со­ставляющий (и в буквальном, и в переносном смысле) ат­мосферу эпохи. В этом потерянном измерении скрыты мегабайты значимой информации, поскольку именно запа­хи интимно связаны с человеческим телом, с работой ин­туиции, памяти и воображения. Запах есть испаряющаяся аура тела и вещи, ее вибрирующий контур, первый, под­вижный пограничный слой между оболочкой и внешней средой.

sensual woman smelling perfume, golden perfume bottle

Наслаждение ароматом — метафора владения мате­риальным миром в его самой эфемерной, летучей субстан­ции, на грани перехода в небытие. Не оттого ли самые изощренные писатели всегда ста­рались найти верные слова, чтобы хоть как-то уловить драз­нящую прелесть запахов? Бальзак, Бодлер, Оскар Уайльд, наш современник Патрик Зюскинд посвятили благовони­ям прочувствованные страницы, а в романе «Наоборот» Гюисманса возникает образ денди-парфюмера Дез Эссента, который сам синтезирует запахи, экспериментируя с аро­матическими веществами как вольный художник. Самый, наверное, известный литературный эпизод, связанный с запахами, содержится в романе Марселя Пру­ста «По направлению к Свану» (первой книге из цикла «В поисках утраченного времени»). Рассказчик приходит в гости к матери, которая угощает его бисквитным печень­ем «мадлен». Вкус и запах печенья, размоченного в липо­вом чае, внушают ему удивительный беспричинный вос­торг: «Я наполнился каким-то драгоценным веществом». И вслед за этим странным чувством пробуждаются воспоми­нания о детстве в Комбре: «Весь Комбре и его окрестнос­ти — все, что имеет форму и обладает плотностью — город и сады, — выплыло из чашки чаю».  Марсель словно вновь получает ключи от утерянных владений, восстанавливая обонятельный пейзаж своего детства. К нему возвращают­ся запахи «разных времен года, но уже комнатные, домаш­ние, смягчающие колючесть инея на окнах мягкостью теп­лого хлеба; запахи праздные и верные, как деревенские часы, рассеянные и собранные, беспечные и предусмотри­тельные, бельевые, утренние, благочестивые… тонкий аро­мат тишины… сухие ароматы буфета, комода, пестрых обоев и сложный, липкий, приторный, непонятный, фрукто­вый запах вышитого цветами покрывала». Процесс обретения воспоминаний через запахи полу­чил название «феномен Пруста» и стал литературным топосом, источником бесконечных индивидуальных вариаций у самых разных авторов. Вот Ролан Барт в дневнике ловит утраченные воспоминания детства через запахи: «В моих воспоминаниях ничто так не важно, как запахи старинного квартала между Нивом и Адуром, который называют «ма­лая Байонна»: там смешивались запахи всевозможной мел­кой торговли, образуя неподражаемый аромат: дратва, ко­торой старые баски прошивают сандалии (здесь не говорят «эспадрильи»), какао, испанское оливковое масло, спертый воздух темных лавок и узких улочек, ветхая бумага книг из муниципальной библиотеки — все это действовало как химическая формула ныне исчезнувшей торговли этого квартала (хотя он и поныне сохраняет частицу своего оча­рования) или, вернее, действует сегодня как формула ее ис­чезновения. Через запах я улавливаю даже перемены в об­разе потребления: сандалии теперь уже не ручной работы (а подметки у них уныло-резиновые), какао и масло теперь покупают в загородном супермаркете»… Очевидно, что для Барта восстановление обонятельного ландшафта малой Байонны подчинено иным целям, нежели у Пруста: это не сентиментальное воспоминание атмосферы детства, а анализ «химической формулы ныне исчезнувшей торговли этого квартала»; ностальгия здесь оттеняется критическим взглядом на современный консьюмеризм.

c5d4b6b80a37995560cf6439cb63e1e9

Исторические смыслы запахов очень подвижны. Фак­тически перед гуманитариями — историками, литературо­ведами, культурологами — открывается новая дисциплина: назовем ее «историческая ароматика» или «грамматика ароматов». Это и необозримое (вернее, «незанюханное»!) поле материалов, и новое пространство для размышления. Один из первых вопросов, который неизбежно вста­ет перед любым, кто вступит в это пространство, — вопрос об оценочном восприятии запахов. Если простодушно спросить, существуют ли приятные и неприятные запахи сами по себе, то ответ культурного релятивиста будет отри­цательным: эмоциональная аура запаха целиком зависит от традиции, воспитания, момента и контекста; «объектив­ной» оценки запаха нет и не может быть. Среди профессио­налов, изучающих запахи, к культурному релятивизму наи­более склонны психологи, социологи и антропологи, в то время как биологи занимают более строгие «объективист­ские» позиции. С точки зрения гуманитария восприятие запахов дей­ствительно зависит от множества культурных параметров: ранних обонятельных впечатлений, кулинарных традиций, гигиенических установок, проживания в крупном городе, степени терпимости по отношению к  другим — предста­вителям иной расы, религии, сексуальной ориентации. Проводились специальные исследования, продемонстри­ровавшие довольно большой разброс национальных пред­почтений по шкале «приятных» запахов. Так, у немцев при­ятные ассоциации вызывают запахи свечей, чистых про­стыней, леса и трав. У японцев — предметы, связанные с ванной и цветы. Напротив, традиционно неприятные запа­хи кала, мочи, гниющих продуктов в ряде случаев могут рас­цениваться вполне позитивно: бедуины смачивают тело мочой верблюда, эскимосы с наслаждением уплетают вы­держанное мясо, а французы «навязали» свою любовь к рез­кому запаху «заплесневелого» сыра «рокфор», кажется, всем без исключения гурманам. Но симптоматично, что результаты опросов все же выявляют сравнительно устойчивый ассортимент неприятных запахов, тогда как приятные запа­хи куда более вариативны. Многое зависит и от концентра­ции запаха: любой, даже самый положительный запах будет раздражать, если окажется чересчур сильным и резким. Наиболее сложные (но и наиболее интересные) про­блемы ставит как перед практиками, так и перед теорети­ками смешение разных запахов. И тут уместно условиться о терминах. В нашей «грамматике» полезно будет разли­чать простой, элементарный «запах» и многосоставный «аромат».Во французском язы­ке этой оппозиции соответствует пара понятий «odeur» (запах) и «parfum» (аромат). Настоящий парфюмерный аромат воспринимается во времени как аккорд, складыва­ющийся из нескольких (обычно трех) нот — начальной, срединной и базовой, самой стойкой. Опытные парфюмеры нередко добавляют для пикан­тности в свои ароматические композиции толику «непри­ятных» запахов: в духах XIX века эту роль исполняла серая амбра, которую добывали из выделений кашалота. Счита­лось, что серая амбра, как и мускус, — афродизиак.

Comme-des-Garcons-Odeur-71

А вот новый аромат «Odeur 71» от Comme des Garcons содержит, среди прочих элементов, запах горелой резины, пыли на раскаленной лампочке, горячего металла, тостера со свеже-поджаренным хлебом, чернил для каллиграфии и электро­батарейки. Этот оригинальный парфюм предназначен для байкеров и рокеров и, вероятно, пришелся им по вкусу. Относительность обонятельных предпочтений нео­жиданно подтвердил и недавний эксперимент, проведен­ный в английской столице. Весной 2001 года в лондонском метро опробовались новые освежители воздуха: городские власти хотели улучшить традиционно затхлый запах под­земки. На центральных станциях специальные кондицио­неры распыляли синтетический аромат «Мадлен», в состав которого входили бергамот и лимонник. (Аромат этот был французского производства, и тут, очевидно, не обошлось без иронической отсылки к прустовским бисквитным пи­рожным!) Через месяц эксперимент пришлось свернуть, поскольку от горожан стали поступать многочисленные жалобы. «Приятный» и «освежающий» аромат, увы, вос­принимался многими как раздражающий и назойливый, а аллергики дружно восстали против «Мадлен» по чисто медицинским основаниям. На всех не угодишь! Обычно человек быстро реагирует на запах, хотя бы на уровне «нравится»/«не нравится». Но в грамматике ароматов поспешные умозаключения неуместны: хоть наше обоняние и физиологично, «дешифровка» запаха ре­гулируется культурными установками. Знаменитый парфюмер Эдмон Рудницка писал: «За­пах, или собственно обонятельное (ольфакторное) впечат­ление — это феномен сознания, вызванный действием опре­деленного материала (натуральной эссенции или синтети­ческого продукта)». Эта схема предполагает несколько эта­пов: действие пахучего вещества — возбуждение обонятель­ных рецепторов — выработка «ольфакторного послания» — обонятельное впечатление. Из них для нас наиболее инте­ресна стадия оформления «послания», поскольку именно в этот момент активно подключается смысловое поле культу­ры: «возбуждение, чтобы вызвать общую реакцию, сначала переводится и кодируется», а затем уже передается через нервные импульсы в головной мозг, где этот сигнал соотно­сится с другой информацией, то есть попадает в знаковое поле и дешифруется как приятный или неприятный, опас­ный или, быть может, расслабляющий; далее уже следует реакция на уровне поведения и социальных императивов. Таков самый условный алгоритм обонятельного впечатле­ния: его траектория ведет от природы к культуре. Культурный контекст включает, например, такой па­раметр, как ситуативная неуместность. Запах бензина нормально воспринимается в гараже, но по меньшей мере странно — в гостиной. Концептуально это весьма напоми­нает определение «грязи» известного британского антро­полога Мэри Дуглас: грязь — это «беспорядок», смещение границ привычного, вещь не на месте. Сходными поняти­ями, располагающимися «между» природой и культурой и оттого служащими традиционным предметом для дискус­сий, являются «вкус» (сколько спорили о вкусе в XVIII ве­ке!) и «красота». Грамматике ароматов меньше повезло в плане интер­дисциплинарной рефлексии, но ее законы исполнены смысла: сейчас все больше входит в моду изучение истории запахов как особой части культуры. Проблематикой запа­хов изначально занимались представители самых разных профессий — и биологи, и антропологи, и психоаналити­ки, и социологи, и литературоведы, и лингвисты. В гума­нитарных науках тон в ольфакторных исследованиях зада­ют французы, что неудивительно: именно во Франции изучение истории чувств и повседневной жизни — давняя и успешная культурная традиция.  Отношение к аромату во многом определяет парфю­мерная мода, а ее движущие силы — новизна и престиж, ог­раниченная доступность продукта. В наши дни драматичес­ки тают ряды любителей ланкомовского «Tresor» — при том что в 80-е годы, когда этот сладкий восточный аромат был новинкой, он пользовался исключительной популярно­стью. Некоторые фирмы прилагают нешуточные усилия, стремясь изменить сложившийся имидж старых духов. Так, последний вариант «Шанель №5» отличается новой фор­мой флакона-пульверизатора, и вся его рекламная кампания ориентирована на молодежную аудиторию.

givenchy-oblique-play

В 2000 году дом Живанши, ранее известный своим бестселлером «Amarice», также попытался привлечь моло­дых покупателей, выпустив духи «Oblique». Плавный овал флакона по форме напоминает пульт дистанционного уп­равления; потребителю предоставляются на выбор три сменных блока: fast forward, play и rewind. Ароматы рекла­мируются как «футуристические», а дизайн явно эксплуа­тирует эстетику техностиля. Другой пример из сложной жизни классических ду­хов — всем известная «Красная Москва». Этот аромат, де­сятилетиями пользовавшийся всенародной любовью, на самом деле был составлен еще в 1913 году знаменитым пар­фюмером Генрихом Брокаром, работавшим в России. Духи тогда назывались «Любимый букет императрицы»: их вы­пуск был приурочен к 300-летию Дома Романовых. После революции фабрика Брокара была переименована в «Но­вую Зарю», и бывший имперский аромат стал советским — изменилась только упаковка: художник А. Евсеев сделал новый дизайн красно-золотой коробки. Так этот аромат, меняя идеологическую «окраску» и упаковку, умудрился остаться среди парфюмерных долгожителей. Итак, запахи и ароматы как предельно эластичная культурная модель каждый раз получают новое символичес­кое наполнение в зависимости от требований момента. Запах с легкостью воплощает наше желание быть другими, меняться и играть. Это идеальный знак, столь же чувствен­но-конкретный по форме, сколь и прозрачный, абсолютно пустой по содержанию. Парадокс? Но только на парадок­сах, наверное, и может держаться эфемерная грамматика ароматов.,

 

Из книги  доктора филологических наук, культуролога и историка моды  Ольги  Вайнштейн  «Ароматы и запахи в культуре»